Главная / Культура / Спесивцев выполнил странную просьбу Ильинского: легендарный театральный режиссер отмечает юбилей

Спесивцев выполнил странную просьбу Ильинского: легендарный театральный режиссер отмечает юбилей

6 февраля в Московском молодежном театре под руководством Вячеслава Спеcивцева намечается праздничный вечер. Его легендарному художественному руководителю, на протяжении всей творческой жизни не дававшему никому покоя своими бесстрашными идеями, исполняется 75 лет.

Спесивцев выполнил странную просьбу Ильинского: легендарный театральный режиссер отмечает юбилей

Заходим в кабинет. Спесивцев усаживается в роскошное высокое кресло, похожее трон. На столе лежит непонятный агрегат, напоминающий фен. Оказалось, что это согнутая в бараний рог сковорода. «Все думают, что наши руководители субтильные, — поясняет хозяин кабинета. — А вот член президентского совета взял да и согнул на сцене сковороду». Начинаем мы разговор с обсуждения фильма «Смерть Сталина», о котором в тот день только и говорили.

— У меня к Сталину есть свои личные претензии, — говорит Вячеслав Спесивцев. — Мой дед был партийным деятелем. Он влюбился в молодую женщину, увидев ее еще до революции на ярмарке в Воронеже, и украл. Они поженились. А отец этой дамы, ставшей впоследствии моей бабушкой, был священнослужителем. Пришел 1917 год, и кто-то настучал, что у партработника-то жена верующая. Деду сказали: «Выбирай: она или партия? Он выбрал жену. Вот любовь-то была! И всю семью, а она ему нарожала 11 детей, Сталин отправил потом в Ханты-Мансийский округ. Моя бабушка заболела тифом в вагоне, в котором везли ссыльных, и ее выкинули в тайге из поезда, чтобы не заразились остальные. К волкам выкинули. Живую!

— Конечно. А потом судьба так повернула, и я стал лауреатом премии имени Ленинского комсомола, получал ее вместе с Давидом Тухмановым. Получается, что, занимаясь искусством, все мы славили Сталина. А он выбросил мою бабушку из вагона. Время, в которое мы попали, называют негативным. Но мне нравится, что моя жизнь пришлась на разные периоды в жизни страны. Есть с чем сравнить, понять, зачем я родился и дожил до 75 лет. Пора подводить итоги, ставить черточки. А я этого сделать не могу, потому что было положительное и отрицательное в разные времена. Театральные деятели всегда задаются вопросом: куда дальше идти? Весь мир не задает таких вопросов, а мы все ищем на них ответы. Если народ в театр ходит, значит, он нужен.

— Все! Я мечтал создать свой театр и создал. Для чего вообще искусство? Мы пришли в этот мир, чтобы познать его и уже относительно познания обустроить. Я в пять лет захотел служить театру. Не мог без него. Тремя путями познавал мир. Первый — научный. Мы должны знать, что H2O — это вода, чтобы не выпить вместо нее серной кислоты. Второй путь — духовно-философский. Бессмертна ли душа, как она развивается? Это сложно попробовать, потому редко кто идет этим путем. И третий путь — художественное познание. Если мы его отметаем и говорим, что нам не нужен Пушкин, то превращаемся в котов. У меня есть кот. Он знает, где молоко, а где вода. Бога он не касается, а может, и касается. Откуда нам знать? Но без Пушкина он живет. Мы все чаще превращаемся в котов, отметая третий путь. Но Пушкин нам нужен, чтобы оставаться людьми.

Когда мне было пять лет, я жил в бараке в Царицыне. За стенкой дядя Сеня бил тетю Нюру, хотя она могла ему врезать гораздо серьезнее, потому что он пил, а она была здоровенная женщина. А я, сидя на подоконнике, вырезал и клеил кукол — Отелло и Дездемону. Я уже знал, кто они такие, потому что по телевизору показывали фильм. Детским умом понимал, что обязательно нужен театр, конфликт Отелло и Дездемоны, чтобы дядя Сеня не бил тетю Нюру. Я создал и продолжаю создавать театр, чтобы у меня за стенкой тетя Нюра была ограждена от побоев. Законом это не запретишь, хотя начинают принимать меры, защищающие от насилия в семье. Кто в итоге вырастет в такого дядю Сеню? Наши сегодняшние дети учатся в школе, изучают Пушкина, проходят «Горе от ума». Но каким образом? «Горе от ума» — пьеса. Читать монологи и диалоги девочкам и мальчикам скучно. Сегодняшние дети не должны жить скучно, чего-то бояться. Это мы всего пугались: вдруг Сталин всю семью отправит в Ханты-Мансийск?

«Когда меня не приняли в пионеры, я плакал»

— Еще какой. Я боялся, что меня куда-то сошлют. От меня отказалось все ЦК, все друзья, которые пили на моей кухне водку. Не дай бог, страх в вас закрадется и начнет руководить вами. Чем хорош Путин? Можно на него что угодно вешать, но он открыл церкви, дал человеку возможность поговорить с Богом напрямую. А Сталин и предыдущие Брежневы не верили в него. Да, возникла новая проблема. Все вдруг стали верующими. Никто же нас не слушает, кроме Бога. Никто! Министр культуры, что ли?

— В нем должны быть скорбь и радость, погибель и возрождение, и самое главное — любовь. Должен ли я любить человека, написавшего на меня донос? Я не мог год устроиться на работу дворником после того, как меня вызвали в ЦК партии и сказали: «Вы, оказывается, играете развратные сочинения?» Это про «Сто лет одиночества» Маркеса. Я начал говорить про его Нобелевскую премию и услышал в ответ: «Знаем, за что он ее получил. Не будете его играть. Но я был веселый и наглый и потому ответил: «Буду!» «А тогда вас вообще не будет», — сказали мне в ЦК.

— Все занято. Мест нет. Мой первый театр носил имя Аркадия Гайдара. Его сын ненавидел пионерскую организацию. Он был военным летчиком, а его все время таскали на пионерские сборы. И все потому, что его отец написал «Тимура и его команду» про него. Когда меня в первый раз не приняли в пионеры, я плакал. А уж если в комсомол не брали — считай, закончились все твои театральные дела. Когда меня в первый раз вызвал первый секретарь райкома партии Зайцев, а мы тогда заняли первое место на театральном фестивале в Дубровнике со спектаклем «Праздник непослушания» Сергея Михалкова, я, наивный, пришел к нему с «Золотым глобусом». И услышал: «Зачем мне твой «Глобус»? Мне нужны пивные для рабочего класса». Я ему ответил: «Вы плохо кончите». А плохо кончил не он, а я. Во Дворец пионеров меня на пушечный выстрел не подпускали, потому что я — Спесивцев.

— Я поступил в Театральное училище им. Щепкина после циркового училища. Когда я пришел показываться в театр к Юрию Петровичу Любимову, он спросил: «Говорят, ты клоун? Будешь у меня ставить пантомиму». «Десять дней, которые потрясли мир», «Гамлет», «Павшие и живые», «Тартюф» — это все мои пантомимы в Театре на Таганке. Но я оттуда ушел. А театр был будь здоров! Я сказал Юрию Петровичу: «Ухожу и буду делать свой театр». «Ты с ума сошел», — ответил он. А я сделал. У Театра на Красной Пресне люди стояли ночами, чтобы в него попасть. Тогда было три театра — «Ленком», «Таганка» и мой, где по ночам жгли костры, пока стояли в очереди за билетами.

— Тогда и почувствовал. Приносил Любимову Камю и Сартра, хотел поставить. А он говорил: «Потом, пока поставим пантомиму». Высоцкий и Золотухин сказали, что он никогда мне не даст такой возможности, потому что это его театр. И правильно сделал, что не дал. Я понял, что Высоцкий, Золотухин и другие актеры «Таганки» были артистами его театра, а не моего. Мне нужен был синтетический актер, знающий свое тело, и я набрал детей. С ними можно было начинать актерскую систему, которую предполагал Станиславский. Его же не читает никто. Не обольщайся.

— Ой, только не говори мне, что все восемь томов прочла. Никто их не читает. Станиславский — это сборник человеческих чувств и действий, которые он потом реализовал во МХАТе. Я год не мог устроиться на работу, делать было нечего, вот я и прочел все восемь томов. Станиславский — гений, давший нам возможность понять, что надо делать. Он сказал, что основа театрального дела — действие, и нельзя ни в коем случае играть чувство. И вдруг я читаю в шестом томе совершенно другое — фразу, определившую будущее театра, того, где по линии действия покатится паровоз чувств. Сегодняшние дети воспитаны на клипах. Ко мне приходят папы и мамы и жалуются на то, что не понимают своих детей. Но не надо бояться. Они просто другие. У них срабатывает клиповое сознание, и Станиславский пришел к этому. У меня — восемь студий, где занимаются триста маленьких, триста средних и триста старших ребят.

— Они стучатся. Каждое воскресенье приходят и говорят: «Дядя Слава, пусти нас заниматься в студию». И не потому, что я хороший. Нет! Просто мы бесплатно занимаемся, а сейчас всюду надо денежки платить. Вот дети набиваются и набиваются. Я всех беру. Кто-то остается, а кто-то уходит в лыжную секцию. Мы берем «Горе от ума» и разыгрываем. Проехали с этой пьесой весь мир, от Пекина до Колумбии. Ничего подобного ты не видела. Зрительный зал вместе с нами играет Грибоедова. Китайцам, к примеру, понятна фраза: «Служить бы рад, прислуживаться тошно», и они ее повторяют за нами. Знаешь, какая книга в Китае самая популярная?

— Правильно. Китай такой скачок в экономике совершил! Он скоро будет первой страной мира. Они приняли нашу систему веры. 14 февраля мы сыграем «Ромео и Джульетту», где Джульеттой будет китаянка, а Ромео — француз. Мой сын Сема все это придумал — собрать со всего мира Ромео и Джульетт по Скайпу. Он репетирует с испанцем, казахом, грузином. Каждый будет говорить на родном языке. Семен — сегодняшний. Это я — старый мох. Четыре Джульетты и четыре Ромео у меня были в спектакле, еще тогда, когда первый секретарь райкома партии Зайцев запрещал мне играть Шекспира. Не смех ли это? А сам и семи классов не окончил.

— Это было в клубе партийных пенсионеров, в ЖЭКе. Мне его дали, и я из него сделал театр. Там действительно пахло капустой. А на спектакли ходила вся Москва.

Наш разговор прерывается, в кабинет заходит молодой человек.

— Это мой сын Вася, — говорит Спесивцев. — Вчера он был в Ярославле, договорился, что сыграем там «Молодую гвардию».

— Но самое главное — грядет юбилей Александра Невского, — говорит Василий Спесивцев. — Он же родился в Переславле-Залесском, где мы и сыграем в День России, 12 июня, спектакль на огромной сцене для пяти тысяч человек.

«Ильинский взял меня на курс с условием: «Придешь ко мне на похороны»

— Артисты — специфический, сумасшедший народ. Но без них нельзя. Когда я стал художественным руководителем Театра-студия киноактера, ко мне пришла Наталья Андрейченко, невероятно популярная после «Военно-полевого романа». Она несколько раз сказала: «Как я хочу у вас играть!» И так несколько раз. «Так играй», — ответил ей. «Я беременна», — сказала Наташа. Это был настоящий спектакль, и он свидетельствует о том, что такое артист. В Театре киноактера у меня был спектакль «Бесы». Прошел первый акт, и помреж сказала, что дальше играть мы не можем. Оказывается, Нонна Мордюкова ушла домой. Она считала, что все уже сыграла. Рядом с театром жила Татьяна Конюхова, игравшая ту же роль во втором составе. Пошли за ней, привели. Полный зал на полторы тысячи мест. Таня говорит: «Как я буду играть? Нонна же была в первом акте?» Я велел ей не поворачиваться в сторону зрителей. Потом известный критик написал, что Мордюкова настолько гениальная артистка, что во втором акте ни разу не повернулась в зал, но как играла! Наутро вызываю Нонну. Она говорит: «Я все сыграла. Моя воля такая мощная, что ты как режиссер — отдыхай. Я казачка и живу по закону, который выбит коммунистами на реке Кубань». Но отказалась рассказать, что же это за надпись. Когда я побывал на ее родине, а моя жена — тоже казачка, специально поехал в станицу, где жила Нонна. Там прочел выбитый коммунистами лозунг: «Течет вода Кубань-реки, куда велят большевики». Только они такое могли придумать.

В годы советской власти в театре на Таганке мы играли спектакль 1 января в 12 дня. Представляешь, в каком состоянии были артисты? И какие тексты произносили: «Мы входим в Мавзолей, как в кабине рентгеновский… И Ленин, как рентген, просвечивает нас. Скажите, Ленин, мы такие, каких вы ждали?», «Уберите Ленина с денег, он для сердца и для знамен». Вознесенский, между прочим, «Антимиры». Один артист так запутался в тексте, что после спектакля французы написали в книге отзывов: спасибо такому-то, что не упал на сцене. Вот что такое артисты. Я с ними 60 лет. Их надо и жалеть и в строгости держать, потому что они — дети.

— Я случайно к нему попал. Я занимался в студии Дворца пионеров, которую прошли Наташа Гундарева, Валера Белякович, Ролик Быков, Витя Татарский. После десятого класса решил поступать в театральное училище им. Щепкина при Малом театре. Пришел и прочитал «О, Волга, колыбель моя», начал плакать. Тетенька, которая нас прослушивала, сказала: «Мальчик, мы тебя не берем. Иди в инженеры. Ты никогда не будешь артистом». Для меня это был конец. Как если бы мне подписали смертный приговор. Я же, кроме театра, ничего не знал и не хотел. С горя пошел в цирковое училище, где меня взяли на клоуна. Это тоже артист. На третьем курсе позвонил мне Татарский. Он поступил в Щепку, и нужно было сделать этюд «Цирк», попросил помочь. Я стал с ним и его однокурсниками репетировать. Ильинский это увидел и сказал: «Спесивцев, они без тебя экзамен не сдадут». Так я пошел на экзамен с ними. А потом Ильинский взял меня на свой курс без экзаменов, но сказал: «Беру с одним условием: придешь ко мне на похороны, наклонишься над гробом и скажешь: «Игорь Владимирович, как договорились, я пришел». Не забудь текст». Он дал мне роль в Малом театре, и я репетировал с ним. И сделал то, о чем он просил.

— Он был невероятно экстравагантным человеком. Только теперь я понимаю, что приходить на похороны — не такая простая вещь. Драматургия твоих мыслей ведь какова? Его же уже нет, то чего идти? Сейчас уходят мои любимые люди, сопровождавшие меня всю жизнь, — Миша Задорнов, Юра Тараторкин… Уже стали ученики уходить. Это все непросто. Поэтому Ильинский прямо сказал: «Не крути! Придешь или нет?» Мы заточены, как карандаши, на бессмертие. Не верим, что умрем и от нас ничего не останется. И я тоже. Я уверен, что бессмертен.

— Все время. Когда он спрашивал, приду ли к нему на похороны, это про что? Ему было около 70, когда я к нему поступил. Ильинский был человеком внезапности, при этом — Героем Соцтруда. Когда мои юные актеры выросли из театра Гайдара, им надо было получать образование. Я должен был организовать курс в ГИТИСе. А как это сделать? Кто я такой? Да, популярный, но этого мало. Попросил Ильинского пойти к ректору ГИТИСа — бывшему секретарю Фрунзенского райкома партии: «Надевайте звезду, будете защищать». Мой первый спектакль, на который рванула вся Москва, — «Прощание с Матерой» по Распутину, произведения которого лежали под сукном у советского идеолога Зимянина. Он говорил, что пока жив, ничего этого не допустит. Пришли мы с Ильинским в ГИТИС, и ему в обмен на просьбу предложили учить курс танцоров Васильева и других, у кого не было высшего образования. Ильинский на это ответил: «Как же я буду их учить, когда у меня самого нет среднего образования?» Когда ректор сказал мне, что «Матера» никому не нужна, поставь веселый спектакль, Игорь Владимирович вдруг сказал: «Слав, а Х… то г…». Это про ректора. Встал и ушел. Что ему? Он был лауреатом Ленинских и Сталинских премий, великий актер.

— Дети нуждаются в любви. Я сделал восемь спектаклей для них — «Библия для детей» — от Адама и Евы до Апокалипсиса. Мы играли «Крещение» в храме Христа Спасителя, и полторы тысячи детей сидели открыв рты. Они должны были насытиться пятью хлебами, отковыривая маленькими ручками хлебушек, передавать его друг другу. Мы взяли пять крупных буханок, и всем хватило. Дети были потрясены. Я сделал 17 уроков по классике — от «Горя от ума» и до «Войны мира». Меня спрашивают: «Тебе славы мало?» А я отвечаю: «Вы же будете руководить театром и дальше? Вам зрители нужны? А их надо воспитывать. К вам придут девочки и мальчики, которые ходят сегодня ко мне». Я иду в школу, но у нас некоторые дети сидят. В 1913 году была одна детская колония, а теперь их 60. 15 лет провожу фестиваль «Амнистия души», езжу по колониям, чтобы ребята не стали рецидивистами.

Получайте короткую вечернюю рассылку лучшего в «МК» — подпишитесь на наш Telegram.

Источник

Смотрите также

В Калуге открылась выставка зарубежных почтовых марок, посвящённых футболу

  В Калуге открылась филателистическая выставка «Футбол, приуроченная к Чемпионату мира по футболу-2018 в России. Как …

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *