Главная / Культура / Сила бездарности: 1837—1906

Сила бездарности: 1837—1906

»
alt=»Сила бездарности: 1837—1906″ itemprop=»url image» role=»img»/ Сила бездарности: 1837—1906 />

Андрей Карелин. Невеста

  

Щедрость чревата. Сколько жизней умерло в истой надежде на шанс. Сколько судеб построилось и погибло, ожидая удачи, полного собрания сочинений, внимания и любви. Почти никто не получил ожидаемого. И слои следующих поколений с придыханиями загово­рили: ах, вот если б бумагу живым. Всё было б иначе. И массы ли­тературных зомби, нетвердо шагая, наполнили культурно-исто­ри­че­скую жизнь. От «еще одних неопознанных гениев», запущенных в жизнь их первооткрывателями, уже трудно дышать.

В такой духоте только неслыханная щедрость, проявленная ни­жегородскими благотворителями и краеведами более 20 лет назад, смогла спасти еще одного художественного человека. Как художник он был абсолютно бездарен. Как фотограф, наверное, был очень хорош.

Андрей Карелин

Вся правда

. Таково имя памятника. Имя создателям и издателям его — легион. Хвала легиону. Автор предисловия к книге В.А. Филиппов честно послужил памяти А.О. Карелина и рассказал все как есть:

«Его судьба художника-раз­ночинца крайне характерна для того времени. Он был, как и В.Г. Перов, внебрачным сыном крестьянки. Подобно И.Н. Крамскому и И.Е. Репину, проявив склонность к рисованию, попал в обучение к иконописцам. Как и В.И. Сурикову, ему повезло: нашелся помещик-меценат, который отправил талантливого юношу учиться в Петер­бургскую Академию художеств. Уже в годы обучения в академии, которую Карелин окончил в 1864 году, он начал заниматься фото­графией и увлекся ею. Вынужденный по состоянию здоровья уехать из Петербурга, Карелин сначала поселяется в Костроме, а в 1866 году переезжает в Нижний Новгород. Здесь, на Осыпной улице, он открывает свое ателье… В 1876 году он получает почетное звание фотографа Императорской академии художеств. Свыше тридцати лет он был руководителем и преподавателем вечерней школы ри­сунка и живописи, давал бесплатные уроки всем желающим. Он же стал организатором и распорядителем первой в истории России про­винциальной художественной выставки, устроенной в Нижнем Новгороде в 1886 году местными художниками. К сожалению, это пре­красное начинание не получило в дальнейшем поддержки и продол­жения. Только в 1895 году была устроена следующая выставка ме­стных художников. Картины А.О. Карелина экспонировались и в Художественном отделе Всероссийской торгово-промышленной и художественной выставки 1896 года в Нижнем Новгороде. Карелин был активным деятелем Нижегородской губернской архивной ко­миссии, а также участником основанного в 1901 году Общества лю­бителей художеств».

Далее — про «мы воздаем должную дань».

Андрей Осипович, наверное, в конце концов вплавится в бронзу и станет где-нибудь тихо и крупно близ местного кремля, зеленясь. Его в меру лебезливая биография, написанная самоотвер­женными краеведами, ляжет на полки городских книжных магазинов рядом с путеводителями и буклетами. Тьма спокойно обнимет его, и никто уж не пожалеет о недораскрытости его дарования, не­дооцененности его со стороны спесивых столичных специалистов. Всё будет раскрыто и оценено. Так в городе Муроме едва ли не шес­тирядная трасса в легендарное село Карачарово плавно превраща­ется в проспект художника Куликова. И не важно уже, что Куликов был вполне приличным учеником Репина, цветом и точностью мазка иной раз побивавшим учителя: местный гений (почти что genius loci) отныне прикован к своей родине, и не видать ему передвижений вверх по художественной иерархии.

Прикованный к случайной своей родине, А.О. Карелин должен был всю среду свою извлекать из себя. Там, внутри, кроме общих ухваток иконописца и посиневшей от дисциплинированности акаде­мической живописности, была только полукрестьянская красивость и срамная народническая болезнь передвижничества. Но мучи­тельно создававшаяся среда почти не породила продолжателей и умерла вместе с А.О. Карелиным. Рассыпавшаяся на бессистемные инициативы его просветительская деятельность выплеснулась в го­род, непрерывными переходами от сословия к сословию связала губернаторские представления о комильфо с лапидарными нормами нижегородского мещанства: муж должен быть строгим. В мужиц­кую строгость эту — обычно животную, обычно бесцельную — впечатался карелинский фотографический взгляд. Фотографируя, он придумал новые нормы и новые лица. Следов среды его нет и в по­мине, но взгляд поколений, прошедших сквозь его ателье, при уст­ремлении в объектив перестал походить на бараний.

Прочитана доблестная биография А.О. Карелина, пролистан да­римый всеми нижегородцами друг другу альбомчик. Добродетели нужен покой. Так, наверное, сам А.О. Карелин закрыл бы альбом свой. Но нет почему-то покоя.

Андрей Карелин. Автопортрет с кубком

Еще одна

А.О. Карелин не стыдился показывать свою живопись на организуе­мых им выставках: и вполне вероятно, что на выставках этих бли­стал, отгоняя в углы самодеятельную свиту. Художник брал реванш, нижегородский бомонд мирно аплодировал. Не стыдился он и учить рисовальному мастерству. Но беспомощность его живописи, стара­тельными краеведами собранная вместе с фотографиями в нижего­родском альбоме, чудовищна, очевидна. Порой трудно понять, что заставило мастера остановиться на стадии подмалевка, когда каж­дому видны слабость рисунка, автоматическое бессилие раскраски, грубейшие композиционные несоответствия. Впрочем, даже если б картинки его были доведены до «академической» кондиции, лесси­рованы до зеркальности, покрыты олифою до иконно-рембранд­тов­ской темноты, а самого живописца приняли в трудовую артель пе­редвижников, не видать ему счастья. А.О. Карелин, к сожалению, был художественно бездарен. И не вступить ему даже в массовый круг второсортных, но вполне качественных передвижников, до сих пор наполняющих русские провинциальные музеи, коллекции и аук­ционы малоформатными картинками-баснями, картинками-очерка­ми, просто козюлечными зарисовками. Останься он в Питере — и зачастил бы в кабаки, мыкался бы в нищете, коллегам позируя в об­разе спившегося служки. Не помогло бы в столице и фотодело: не для того двадцать лет ее окультуривали рыцари дагерротипа, чтоб безропотно сникнуть перед конкуренцией крестьянского дарования. Не судьба.

И ведь ясно, чего не хватало в художестве А.О. Карелину: сердца. Будто не сочувствовал он народной доле, не вспоминал по­мещика-мецената. Стоило взяться ему за кисть, как выветривалась из головы вся народническая идейность. Сквозь непреодолимую его неумелость проступала фантастической густоты классически-роман­ти­че­ская закваска: поворот лица, замутнение взора, чисто теорети­ческий пейзаж, окружающий условную фигуру условной доброде­тели. Старательное, почти инстинктивное следование А.О. Карелина архаическим прописям было настолько несовременным и бескоры­стным, что иногда в его ископаемой ретроградности мелькал редко­стный для России третьей четверти прошлого века призрак нового романтизма. Вернее, консерватизм художника оказывался столь ра­дикальным, что мог сойти за утонченный маньеризм, присматри­вающийся к каноническим деталям столь пристально, что они, ги­пертрофированные, становились самоцелью, своего рода знаком эзотерической посвященности. В этом чувствовался декаданс и предвиделся символизм. Тщась повторить Вермеера с Гейнсборо, А.О. Карелин мелочью, тенью, краешком и самой своей рахитиче­ской неумелостью вдруг походил на прерафаэлитов с Пюви де Ша­ванном. Но лишь вдруг и лишь тенью.

Одним словом, живописец А.О. Карелин был дилетант. Что и служило главной причиной его разнообразного подвижничества на нижегородских просторах. Ведь дилетант более всего нуждался в воспроизведении среды ученичества, повторении, исключающем какой бы то ни было риск художественных перемен. И навязывал городским просвещенцам свою старорежимную волю, украшал раз­ночински-купеческий быт гипсовыми венерами и усаживал местных девиц за тоскливое рисование гипсов. Академисты из них не вырастали, но и все эти, знаете ли, художественные поиски вымирали в них, не проклевываясь.

Будь всё только так, памятник А.О. Карелину стоял бы в Нижнем Новгороде уже в 1907 году, в 1927-м переплавленный вместе с ко­локолами.

Попираемый подраставшей советской невнятицей, местный культ А.О. Карелина, реабилитированный в очередную оттепель, в наступившую гниль был бы убит и унижен очередным авангардом. Но обелисков не появилось. И книга не в силах утишить его неприкаянность.

Андрей Карелин. Игра в жмурки

Остальное

А.О. Карелин должен был покинуть фотографический и передвиж­нический Петербург — и в нижегородском уединении, не затапты­ваемый ежечасно конкуренцией сильных и талантливых, соединил два своих увлечения. И победил. Победил ли он как беспримерный фотограф, легко вносящий в свое ремесло все технологические новшества, — с точки зрения чистых художеств неизвестно.

Несомненно лишь, что А.О. Карелин обратил против своих да­ровитых коллег-живописцев всю страшную силу идеологически ан­гажированной фотографии. Всем изводам русского реализма XIX века он ответил уничтожающим, как пулеметный огонь колонизато­ров по зулусам, реализмом фотокарточек. Никакой передвижниче­ский гений, решившийся демократизировать живопись и забить своими олеографиями меблированные комнаты, не смог бы демо­кратизировать ее более, чем неограниченные тиражи, производимые карелинским ателье. И даже академист, истребляющий творческую гордость А.О. Карелина точностью своего рисунка и глаза, не был точнее объектива. От фотографа, с помощью своего аппарата пре­одолевшего печальную разницу в сугубо рисовальном мастерстве, требовалось лишь принять те внешние, идейно-эстетические пра­вила живописцев, что, собственно, и составляли всю их программу.

И А.О. Карелин с педантической последовательностью при­нялся выстраивать и тиражировать бесчисленные жанровые сценки из жизни трудящихся, костюмные постановки и пейзажи, из кото­рых без труда вычитывалась и некая социальная мораль, и лириче­ская «всюду жизнь», и простонародная духовность. В отличие от столичных живописующих коллег, он уже не мучился олифным по­темнением всякой картинки, сквозь которое идеология приобретала заведомо ночной и кошмарный оттенок: его передвижничество было фотографически ясно. И, может быть, именно в этой изобразитель­ной ясности вся шестидесятническая революционно-демокра­ти­че­ская наивность и манерность слишком резко бросалась в глаза. И слишком доступным оказывалось подражание великим голландцам: надо было просто поставить модель у окна, чтобы сам свет вы­строил комнатные объемы, — и заткнуть за пояс самого Вермеера Дельфтского: десять, двадцать задумчивых тел у неизменного окна слева. Или — зафиксировать группы в открывающихся слева же анфиладах. Просто «Не ждали» в ста экземплярах. Репин, Крамской, Мясоедов. Целые серии фотографий. Никаких художнических про­блем.

Андрей Карелин. Среди редкостей

Пробуя таким образом штамп за штампом, А.О. Карелин воспа­рил. Единственное, что могло угнетать его в исподвольном соревно­вании с чистым художеством, так это цвет. (И друг его И.И. Шиш­кин, призванный к расцвечиванию нижегородских видов, с видимым удовольствием умывал копииста ярким закатным небом и тяжелой своей зеленью.) Ощущение силы своего фотографического тиражи­рования и техническая невозможность цвета и сделали из А.О. Ка­релина человека, необъяснимо чуткого к стилевым новациям, к са­мым мелким, еще не проклюнувшимся переменам, за которыми уга­дывался глобальный сдвиг вкуса. Пока Серов с Коровиным были мальчишками, а модернисты и декоративисты начала века едва ро­дились, «светописец» уже упрощал на своих фо­то­графиях задний план и детали, вел свет по телам так, словно это были пастозные краски и широкие мазки a la Цорн, вскружившие головы многим порубежным гениям. Чуткий к древнерусским и сказочным веяниям, стилизовал, но не археологически-театра­ли­зо­ван­но, как учил какой-нибудь Стасов, а узко эстетически, васнецовски, пред-билибински. И одновременно — словно с лупой присматривался к фактурам тка­ней, строил контур и кое-где замыливал слишком острые углы.

С медицинской внимательной жесткостью проследив пунктир русского реализма, в своих фотографиях А.О. Карелин также скупо и верно вступал в русский модерн. И кабы не умер, столь же спо­койно и естественно впитал бы наиболее выигрышные ходы кубо­футуризма, оставив за кадром все его бреды и морды. Пописывая на досуге свои парсунно-бездарные картинки.

Андрей Карелин. Девушка у окна

Бог мой, какой невменяемой, ничем умственно, словесно и жи­вописно не выраженной гениальностью должен был обладать этот провинциальный фотограф, чтобы, вряд ли даже следя за журналами и выставками, кроме Передвижных, улавливать то, что даже в сто­лицах едва ли банализировалось. Некая знаменитость из числа тех, кого А.О. Карелин так чтил, залезши под пыльный плед фотоаппа­рата, плевалась: зачем столько мук, если легче присесть к мольберту и нарисовать (как поэтический гений в старом кино, присев на уго­лок табуретки, без помарки лупил: «Я памятник себе воздвиг…»), нарисовать одним росчерком итальянского карандаша стан и локон. Как Серов — Карсавину. Легко им, знаменитостям: из них само фонтанирует то, что, может быть, станет жизнью. Каково же нашему брату. Только физика, только механика под пыльными пледами по­зволяет нам высмотреть жизнь в тщательно выправленный окуляр. А нашему герою А.О. Карелину — вслепую вычислить, где, как и в каком направлении выстрелит чей-то творческий фонтан.

Мы, может быть, лучше гениев знаем, какой была жизнь и в ка­ком тайном уклоне сердца саднит ее новая возможность.

Смотрите галерею к статье

Источник

Смотрите также

В Калуге открылась выставка зарубежных почтовых марок, посвящённых футболу

  В Калуге открылась филателистическая выставка «Футбол, приуроченная к Чемпионату мира по футболу-2018 в России. Как …

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *